barnes_noise

Краткое содержание: история о том, как превратить маленького человека в мелкого

Всякий раз, когда нерусскоязычный автор пишет роман о России, внутренне невольно подбираешься. Если автор хороший и любимый, а посреди романа вдруг забродит одинокая балалайка, на которой играет Фома «ЛШТШФУМ» Киняев, всегда делается как-то до ужаса неловко: ну вроде как ты человеку руку протягиваешь, а он тебе в ответ на плечи песью голову нахлобучивает.

С Барнсом же, который написал роман о Дмитрии Шостаковиче, все и того сложнее. Барнс не просто любимый писатель, Барнс – писатель универсально любимый, который всю свою творческую карьеру примерял и обживал разные голоса и жанры, зачастую подгоняя их скальпелем на читателе буквально по живому, но всякий раз делая это как-то технически округло и безупречно. Поэтому, с одной стороны, за Шостаковича и совьет рашу можно было как-то слишком уж не переживать – было ясно, что у Барнса, который и русский учил, и Шостаковича слушает и любит уже 50 лет, в книге не появится какой-нибудь персонаж по имени Ana Kuya (реальный, простите, случай), но все равно как-то сложно было надеяться на стопроцентное писательское попадание в советскую Россию: она хоть и была размером со слона, но, как мы помним, ее все время сильно трясло.
И уж тем более никак нельзя было ожидать, что Барнс напишет по-настоящему русский роман. Но он его написал.

Атмосфера и голос

В читательских отзывах на goodreads, которые я просматривала перед тем, как самой сформулировать что-то об этом романе, часто проскальзывало недоумение – где же здесь атмосфера сталинской России? Это было недоумение европейского белого человека, который привык к живописаниям кровавого террора, дожатым до бескислородной багровости – in [elsewhere] you are dead, in soviet Russia you are deader. Надо, чтобы было немножко так показательно кроваво, как в комнате ужасов мадам Тюссо – вот здесь у нас массовые казни, а вот здесь сталин убивает своего сына. Звучит тревожная музыка, вот это все.
Но Барнс рассказал историю Шостаковича, куда страшнее, не доливая туда кетчупа для наглядности. Тон романа – будничный, бесстрастный и даже какой-то серенький. Заявленные темы настолько огромны, что рассказчику не приходится перекрикивать «век, шум, прорастание времени» — его герой и так сидит под колпаком собственного страха, где каждый звук и без того превращается в гулкий интерес власти к его персоне и его музыке. Поэтому и о расстрелах, и об ужасах, и даже о том, как Хренников жидко испугался Сталина, рассказывается с одинаково сдержанной интонацией инсайдера – мы с вами, Дмитрий Дмитриевич и без того знаем, о чем говорим, зачем лишний раз попусту и пр. И вот от этого негромкого, ясного и даже где-то кухонного тона вдруг веет таким узнаванием, что все это начинает звучать даже страшнее, чем если бы Барнс, знаете, как говорится, широкими мазками живописнул бы нам в лицо советского террору.

Сюжет

Роман, а точнее литературная биография Шостаковича, состоит из трех частей. Каждая по форме напоминает огромный ментальный пузырь-реплику, который Барнс прикручивает Шостаковичу в три разных периода его жизни. В 1936 Шостакович стоит ночью у лифта и ждет, когда за ним придут. В 1949 Шостакович летит из Нью-Йорка, где ему пришлось перетерпеть четыре дня в роли селебрити. В 1960 году Шостакович с чавкающим звуком вступает в партию. У лифта, в самолете, в машине с шофером стоит, летит и едет Шостакович, волоча за собой багаж памяти и неловких размышлений о том, не струсил ли он, оставшись в живых.

Геройство и трусость

Герою, говорит Барнс из стеклянного пузыря Шостаковича, нужно быть героем всего один раз – и чаще всего недолго. Герои долго не живут. Но можно ли называть трусом человека, геройство которого приведет не только к его смерти – это было бы слишком легко, но и к смерти всех его друзей и близких или, что, возможно, еще хуже, их отправке в лагеря. Поэтому Шостакович трусит и живет, не спорит с властью, читает речи и подписывает бумаги, едет, летит и стоит в ожидании смерти. «В этом никто неповинен и нечего здесь стыдиться. Нельзя зверю стыдиться пушной своей шкуры. Ночь его опушила. Зима его одела». Мы все понимаем, Дмитрий Дмитриевич. Это очень простая история, но, как мы опять же понимаем, именно такие истории рассказывать и сложнее всего: в один страх маленького большого человека, который волей судьбы выживает в непригодных для жизни обстоятельствах у Барнса уместилась не только вся советская Россия в падучей немочи тоталитаризма, но и как-то внезапно все, о чем он до этого писал — скальпелем — в других своих романах. Здесь, эхом из The Sense of an Ending снова всплывает нарушенность и непрочность памяти, ложная памятливость (была ли золотая любовь в предреволюционном золотом Крыму или это всего лишь розмариновое эрзац-воспоминание — возьмите, дружок, и помните),
и приготовление к смерти одинокого человека, который не успел умереть вовремя, а теперь стоит возле лифта и ждет, когда его заберут.

The Sense of an Ending

Это хорошая — прожитая и законченная — книга, местами это даже идеально великая книга — и я сейчас не буду касаться реальности и точности событий, совместимости текста с подлинной, внутренней, биографией Шостаковича и России, которая, впрочем, по ощущениям передана до педантичного бережно, без вяжущего клюквенного привкуса. (Самая заметная ошибка — kazbeki да belomory, которые тут курят в неправильно множественном числе.) Но это, в первую очередь, еще и новый Барнс, который позволил себе написать очень проработанный, очень доработанный и очень личный конечный роман — без иронии, с самым малым количеством литературности и на интересующую его тему. Здесь и гоголевский геройчик, и все самые неинтересные оттенки серого, и шум чужого времени, и музыка, и один рассказ Мопассана, и несколько симфоний и припахивающие чужеродностью русские поговорки, и даже шекспировские злодеи, которые мимолетно возникают в романе, и те как-то выцветают на фоне статьи в «Правде». Это, в общем, еще один не очень английский роман Барнса, но здесь нет галльской лихости, бонмотности «Попугая Флобера» и ироничной бойкости «Дикобраза» — это тот роман, который пишется в ожидании лифта, когда из важных вещей у тебя остаются пижама, зубной порошок и воспоминания.

The Noise of Time Барнс посвятил жене.

И, выходит, в конце концов, они одержали над ним верх. Вместо того, чтоб убить его, они оставили его в живых, и оставив его в живых, они его убили. Вот она, заключительная, несокрушимая ирония его жизни — оставив его в живых, они его убили.

Written by BiggaKniga

28 комментариев

Мушик

Спасибо, было интересно. И ещё интересно, собираются ли его перевести/издать на русском.
Впрочем, я ещё не всего переведенного Барнса прочитал, собственно, всего 4 книги, так что есть пока чем довольствоваться
А курить беломоры — это даже как-то мило :)

Reply
BiggaKniga

Я думаю, что этот роман обязательно переведут, это все-таки Барнс.

Reply
grundahl

Спасибо огромное, заказала. Пока придет, как раз свежую Роулинг успею домучить. Барнс о Шостаковиче — неожиданная приятность.

Reply
BiggaKniga

Да, Барнс весьма достойно о нем написал, хотя у меня самой от фигуры Шостаковича — даже в таком уважительном изложении — остались двойственные ощущения. Но Барнс прекрасен.

Reply
grundahl

Никак не могу сообразить как «это будет по-русски»Ж
“One to hear
One to remember
And one to drink.”

Reply
nevermindthebooks

Барнс у меня входит в список авторов, которых я никогда не читала, но как бы надо. И что-то мне сейчас кажется, что первой у него я прочитаю как раз The Noise of Time.

Reply
BiggaKniga

Очень рекомендую. Барнс прекрасен как раз тем, что он совершенно разный всегда — даже если одна какая-то книга не очень пришлась по душе, всегда можно попробовать другую и она будет совершенно иной.

Reply
Анна

Спасибо вам большое за ваши чудесные отзывы и книжные открытия! И отдельное спасибо — за эту прелесть о Барнсе. У меня он в крайне коротком списке невыносимо прекрасных.

Reply
BiggaKniga

Барнс — да, он именно что невыносимо прекрасен, всегда до самой души достает. У меня, если честно, осталось еще несколько непрочитанных его романов, но исключительно потому, что я не знаю, что буду делать, когда они закончатся и растягиваю.

Reply
verita-veloce

Настя, какая замечательная рецензия. А роман очень душевынимательный или терпимо? Я от sense of an ending и Флобера так долго отходила, что теперь сомневаюсь.

Reply
BiggaKniga

Знаете, неожиданно терпимо, хоть он и о нашем советском прошлом. Но, наверное, поэтому и терпимо — мы уже все знаем.

Reply
Майя

Комментарий не по теме, просто я с большой любовью и уважением отношусь ко всему, что вы делаете, Настя. И рада, что по «Гордости и предубеждению и зомби» сделали фильм, помню, что перевод на русский язык этой книги ваш. Сама не набралась храбрости прочесть, но дочь хвалит. И кино непременно посмотрю.

Reply
BiggaKniga

Майя, спасибо, я очень люблю эту свою работу, хоть книжка, конечно, и не войдет в историю, да и фильм собираюсь посмотреть.

Reply
Алексей

Ну как же только казбеки и беломоры! А как же two travelers… uttered the routine toast to health? Опять на здоровье((

Reply
BiggaKniga

Еще как существует. Мы пьем и «за здоровье», и говорим «Ваше здоровье», поднимая бокалы, и даже вот, как вам верно подсказывают, «будем здоровы».

Reply
Mikhail Fludkov

Спасибо большое за рекомендацию. Хотя по-честному, я отнесся к ней с небольшим скепсисом. Иностранный автор пишет про советскую Россию как ни как. В четверг пришла посылка с амазона и я за выходные прочитал её. Мне кажется, я никогда так быстро книги не читал :) Книга очень понравилась.
Мне вспомнилось тут, что я так же, со скепсисом, приступал к Колымским рассказам. В тот раз по причине того, что считал невозможным написать о жизни в тюрьме без, как вы говорите, клюквы о блатных, воровских понятиях, унижениях и побоях и т.д. Но все оказалось иначе, так же как и в случае с Барнсом.
На очереди Lexicon, Changing places и The Last Samurai :) С нетерпением жду ваших новых отзывов.

Reply
карина

Ваша рецензия прекрасна, как самостоятельный рассказ. Если выйдет ваша проза, я куплю :)
Интересно вообще, есть ли у Барнса книги, посвященные кому-то, кроме жены.
Я вот тоже не все прочла и рада, что есть запас..

Reply
Мариуш

Анастасия, а какой у Вас вот прямо самый-самый любимый роман Барнса?? очень интересно))
и — спасибо за рецензию !!

Reply
BiggaKniga

Я не могу сказать, что Барнс — мой любимый писатель, мне от его книг всегда не очень комфортно, но это какое-то необходимое и очистительное чтение. Думаю, что больше всего — не люблю, нет — больше всего мне запомнились три его романа: «История мира в 10 1/2 главах» (это, к вашему вопросу ниже, самая безопасная и хрестоматийная точка входа в книги Барнса), Talking It Over (простите, не помню, как он называется в русском переводе — самый жуткий роман об отношениях) и The Sense of an Ending — романетка практически, такая она маленькая, но самая изящная у Барнса.
Еще очень люблю «Попугая Флобера», но это отчасти нон-фикшен, зато он дивно переведен на русский моими преподавателями.

Reply
Мариуш

Или лучше так — с какого романа лучше начать ?? Хотя после такой рецензии конечно тянет начать именно с «Шума»

Reply

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *