IMAG0599-2-1

 

 

Мои переводы:

 



Маленькая жизнь
Ханья Янагихара

(совместно с А. Борисенко и В. Сонькиным)

Роман Ханьи Янагихары «Маленькая жизнь» — своего рода читательское зеркало. Худшую службу, которую, наверное, можно сослужить этому роману – попытаться свести его к какой-то одной теме. Например, готовиться к прочтению романа, думая о том, что это роман о переживании травматического опыта, о борьбе с болезнью или о сексуальном насилии. Совершенная гениальность этого романа заключается как раз в том, что «Маленькая жизнь» для каждого читателя становится маленькой жизнью. Его личной. И каждый новый читатель в этом романе прочитывает для себя что-то очень личное и очень свое – для кого-то это роман об искусстве, для кого-то – об отношениях детей и родителей, для кого-то – о любви, для кого-то – о выживании в большом городе, о памяти, о взрослении, о дружбе, которая сильнее смерти. И это такой редкий подарок, который писатель вообще может сделать читателю – дать ему такое зеркало для души, куда можно будет несколько вечеров неотрывно смотреться.

 


Изгои
С. Э. Хинтон

Это роман, написанный подростком – для подростков. Написанный искренне, на выдохе и от души. Роман, который после того, как его прочитывают впервые – в десять, одиннадцать или двенадцать лет, – оставляет по себе воспоминания и чувства, которых уже никогда не будет, если прочесть роман в каком-то отчетливо взрослом, отчетливо серьезном состоянии. Конечно, поскольку автору романа было всего 15–16 лет, когда она его писала, не стоит ждать от книги какой-то исключительной литературной отточенности. Но некоторую незрелость и наивность выражений с лихвой окупает удивительно искреннее чувство, которым пронизан весь роман, чувство, благодаря которому Хинтон и пробилась к сердцам своих невзрослых читателей – желание не столько написать книгу, сколько выплеснуть подростковую ярость и ужас взросления, через которые нам всем рано или поздно приходится пройти.


md

Маленький друг
Донна Тартт

Гарриет растет в довольно многолюдной семье, которую навеки разломала и раскидала огромнейшая трагедия – смерть ребенка. Семья и до этого была склонна к мифологизации окружающего мира, бесконечные тетки, дядьки, бабки и двоюродные кузены словно бы так и застыли в девятнадцатом веке, в постапокалиптическом мире, случившемся после того, как их победили янки – янки с резкими голосами и дурными манерами. Несмотря на то, что действие происходит в середине семидесятых годов двадцатого века, порой в романе наступает отчетливое ощущение несгибаемого века девятнадцатого: оттуда пахнет ветивером, которым прокладывали белье в сундуках, стоят на каминных полках потемневшие фотоснимки, все, включая детей, прекрасно помнит, что за натюрморт рисовала тетушка Либби, когда в начале века училась в академии художеств для приличных девиц, и все-все-все беспрестанно об этом разговаривают. Стоит чему-то случиться, как старшие Кливы, будто пауки, ухватывают информацию и цепко оплетают ее дымкой воспоминаний, превращая ее в симпатичные временные кокончики: завтра для них не существует, потому что они всегда живут в идеальном, золотом, пахнущем ветивером вчерашнем дне.


Щегол
Донна Тартт

Тринадцатилетний Тео Декер остается полусиротой после теракта в музее, где он навеки застывает между до и после, между окончательно умерших натюрмортов и вполне бывших живыми частей человеческих тел. Его мать, идеально прекрасная женщина, с первых же страниц упорхнет в ноосферу, густо населенную викторианскими матерями-ангелами, которые с течением литературного времени хоть и перестали глядеть на своих детей с медальонов через завесу проливаемых теми слез, но, как и, допустим, Лили Поттер для мальчика Гарри, не превратились от этого в нечто менее золотистое и покойное, оставшись для них олицетворением навеки утраченной версии детства. Оглушенный взрывом, пылью, переломанной надвое жизнью и разговором с умирающим стариком, которого он еще минуту назад видел целым и не на слишком причудливо согнутых ногах, Тео выбирается из музея по темным дымным проходам с картиной в руках, маленькой почти картонкой, покрытой сполохами пушистого желтого и палевого — работой голландского мастера Кареля Фабрициуса «Щегол» (1654), которая потом всю жизнь будет волочиться за ним неизбывным чувством вины.


Скрижали судьбы
Себастьян Барри

Пересказать историю Розанны не представляется возможным, потому что с самых первых страниц с ней начинает происходить судьба всей Ирландии: бесконечные войны и дележка самоидентификации, похожей на одеяло из сказки: или голову прикроем, или ноги обрубим. Розанна растет на кладбище, ловит с отцом крыс, работает официанткой в кафе, играет на пианино джаз — и шестьдесят лет проводит в дурдоме в трезвом уме и иногда твердой памяти. С ней случилось в общем-то всё, но с самых первых страниц она говорит, как неверно, как неправильно с ее стороны было думать, что кто-то кроме нее является автором и творцом ее жизни. О несчастьях она говорит без жалостливого воя, счастливые минуты гордо протягивает читателю, повторяя, что надо им вести учет, пока тебя не накрыло ирландией лет этак на сорок.


33501_original

Гордость и предубеждение & зомби
Джейн Остен & Сет Грэм-Смит

Оригинальный текст «Гордости и предубеждения» был сохранен Грэмом-Смитом на восемьдесят процентов и лишь оставшиеся двадцать были спрыснуты кровищей и разлетающимися мозгами. Надо признать, что Грэм-Смит подошел к телу с маникюрными ножницами. Аппликации и прочий зомби-пэтчворк были нанесены тексту Джейн аккуратно, хоть и с долей здорового литературного садизма.


4 комментария

Харрисовский список проституток ( Очень забавно) « Новые шутки

[…] Сия прелестная девица росту средственного, и годов ей двадцать, родом она из Норфолка. Лицом она миловидна, особенно хороши глаза, черные и завлекательные, у нее целы все зубы и кожа гладкая. При этом натура у нее столь любвеобильная, что в объятиях столь же сладострастного компаньона она готова отринуть даже объятия Морфея. Млечные ее холмы наслаждения тверды и упруги и прелестно возвышаются на ее теле. Что же до соболиного грота, вход в который охраняет страж с коралловыми устами, то он наилучшим образом приспособлен для нужд сынов Венеры. Жаль, однако, что девица эта не получила никакого образования. Впрочем, почитатели вульгарных выражений и грубых манер всегда готовы приписать их некоторой пезанской naivete, а посему своя публика у нее имеется, хоть все ее наряды и заложены по нескольку раз. Она вечно пребывает в дурном расположении духа, ведет себя как деревенщина и к благодетелям своим относится без должного почтения. Сварлива, скверна на язык и водит дурную компанию. Сия девица в наикратчайшие сроки низвергнется до ранга дешевейших из шлюх, но покамест она молода и еще заслуживает внимания какого-нибудь любителя, который спасет ее от необходимости торговать собой. Цена ее — от пяти шиллингов до полугинеи. Перевод Анастасии Завозовой. […]

Reply
Ирина

Это счастье вас читать))). И спасибо, что перевели лично для меня «Щегла». Я, книжная обжора, буду теперь ходить в добротный ресторан ))) с хорошим меню). спасибо

Reply
Сергей

Спасибо большое за перевод «Щегла » , действительно прекрасное чтение , хочу только сказать . что страницы про русских я пролистывал , бога ради не обижайтесь , Вы прекрасно переводите и вопрос наверное к автору , ну не бывает же таких русских , это же карикатура (пить водку лежа на полу например как это возможно ) и т.д , объятия эти ритуальные . вечно пьющий русский отец . как я понял топ менеджер . , простите еще раз не к Вам пишу а так надо же кому то сказать , когда автор пишет о Нью -Йорке , это чудесно а вот про русских нет

Reply

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *